Андрей Арьев. Много букв.

Мне показалось интересным. :-)
Почему же все-таки российский талант на родине вечно в оппозиции? Не
потому ли, что его цель, говоря словами Пушкина, идеал? А жизнь человеческая
так далека от совершенства, так хрупка и быстротечна! По завету нашей
классической литературы (и это идеальный, высший аспект обозначенных
биографией обстоятельств), место художника -- среди униженных и
оскорбленных. Он там, где вершится неправосудие, угасают мечты, разбиваются
сердца.
Но и из темной утробы жизни художник извлекает неведомые до него
ослепительные смыслы. Они "темны иль ничтожны" -- с точки зрения
господствующей морали. А потому и сам художник всегда раздражающе темен для
окружающих. От него и на самом деле исходят опасные для общества импульсы. И
я не раз бывал свидетелем того, как само появление Сергея Довлатова в
присутственном месте омрачало чиновные физиономии, а вежливый тембр его
голоса просто выводил из себя. Как-то сразу и всем становилось ясно: при
Довлатове ни глупость, ни пошлость безнаказанно произнести невозможно, Я уж
не говорю о грубости.
Эту реакцию ни на довлатовские политические взгляды, ни на его всегда
оставлявший желать лучшего моральный облик списывать не приходится. На самом
деле будоражило -- в том числе и его доброжелателей -- другое: способность
художника взволновать человека в минуту, когда волноваться, кажется,
никакого повода нет, когда "всем все ясно".
Взгляд художника царапает жизнь, а не скользит по ее идеологизированной
поверхности. Довлатов был уверен, например, что строчка из "Конца прекрасной
эпохи" Бродского -- "Даже стулья плетеные держатся здесь на болтах и на
гайках" -- характеризует время ярче и убийственней, чем обнародование всей
подноготной Берии.
Социальная критика в искусстве грешит тем, что едва проявленный негатив
выдает за готовый отпечаток действительности и творит над ней неправедный
суд. Там, где общественное мнение подозревает в человеческом поведении
умысел и злую волю, До-влатов-прозаик обнаруживает живительный,
раскрепощающий душу импульс.
Неудивительно, что он питал заведомую слабость к изгоям, к плебсу,
частенько предпочитая их общество обществу приличных -- без всяких кавычек
-- людей. Нелицемерная, ничем не защищенная открытость дурных волеизъявлений
представлялась ему гарантией честности, благопристойное существование --
опорой лицемерия. Симпатичнейшие его персонажи -- из этого низкого круга.
Заведомый рецидивист Гурин из "Зоны" в этом смысле -- образец. Можно
вспомнить "неудержимого русского деграданта" Буша из "Компромисса", удалого
Михал Иваныча из "Заповедника". Почти всех героев книги "Чемодан", героиню
"Иностранки"... Все они стоят любого генерала.
Аутсайдеры Довлатова -- без всяких метафор -- лишние в нашем
цивилизованном мире существа. Они нелепы с точки зрения оприходованньис
здравым смыслом критериев и мнений. И все-таки они -- люди. Ничем не
уступающие в этом звании своим интеллектуальным тургеневским предтечам.
Трудно установить, отреклись довлатовские герои от социальной жизни или
выброшены из нее. Процесс этот взаимообусловлен. Тонкость сюжетов прозаика
на это и заострена. Довлатов ненавязчиво фиксирует едва различимую границу
между отречением и предательством. Отречением от лжи. И предательством
истины.
Большинство выявленных и невыявленных конфликтов довлатовских историй
-- в этом пограничном регионе. Они проецируются и на литературную судьбу
прозаика. Как и на судьбу других изгнанных или выжитых из России талантливых
художников застойных лет. Чаще всего не по собственному разумению, а под
идеологическим нажимом они перебирались на Запад. Анонимные "вышестоящие
мнения" имели тенденцию неуклонно закручиваться в конкретные "персональные
дела". Аморальная сущность предпринятого натиска ясна. Ясен и смысл всех
этих акций. Творческую интеллигенцию, отрекавшуюся от неправедных взглядов и
действий, цинично зачисляли в предатели.
Чувствительность Довлатова к уродствам и нелепостям жизни едва ли не
гипертрофирована. Однако беспощадная зоркость писателя никогда не уводит его
в сторону циничных умозаключений. Это определяющая всю довлатовскую эстетику
нравственная черта.
Я бы назвал Довлатова сердечным обличителем.
И не его вина, если способность высказывать горькую правду с
насмешливой улыбкой так раздражает людей. Блюстителей порядка улыбка
раздражает яростнее, чем сама истина в любом ее неприглядном виде.

Любители отождествлять искусство с действительностью вдоволь смеютсяили негодуют, читая довлатовскую прозу. И эта естественная обыденная реакцияверна -- если уж и по Довлатову не почувствовать абсурда нашей жизни, тонужно быть вовсе к ней глухим и слепым. Но парадокс его книг в том исостоит, что на самом деле вся их беззаботно беспощадная правдивость --мнимая, действительность в них если и отражается, то как бы сквозь цветныевитражные стекла. К тому же увеличительные. Сквозь них видишь то, чтообычный взгляд заметить не в состоянии. Довлатов рад был, когда его истории пересказывались как случившиеся вжизни. Рад был именно потому, что слепком с этой жизни они никогда небывали. Да и пересказать их на самом деле невозможно. Разве что заучивнаизусть. Какие бы известные названия улиц и городов, какие бы знакомые фамилии,какую бы "прямую речь" героев в довлатовских текстах ни обнаруживали, их нив коем случае нельзя расценивать как хроникально-документальноесвидетельство. В прозе Довлатов неточно называет даже собственный день рождения, наобложках своих западных изданий ставит неверный год отъезда за границу, вразных случаях несходным образом мотивирует одни и те же поступки, а личныедостижения расценивает то как выигрыш, то как проигрыш. Формулировок он смолодых лет придерживался таких: "потерпел успех", "одержал поражение"... Контур писательской жизни должен быть для читателя радужно размыт,полагал Довлатов. Художество -- дело артистическое, и чтобы остаться "самимсобой" при свете рампы, нужно наложить на лицо грим. Грим и освещениевыявляют важные свойства натуры, в состав самой натуры не входя. Так что если начать выискивать у Довлатова "кто есть кто" -- даже в томслучае, когда называются реально существующие люди -- можно наверняказапутаться, а главное, сильно огорчиться. И по весьма своеобразной причине.Хваленая реальность -- обыденнее и тусклее довлатовского полотна. В отклике на смерть Довлатова Лев Лосев написал об этом: "Есть такоеанглийское выражение "larger than life", "крупнее, чем в жизни". Люди, ихслова и поступки в рассказе Довлатова становились "larger than life", живее,чем в жизни. Получалось, что жизнь не такая уж однообразная рутина, что оназабавнее, интереснее, драматичнее, чем кажется. Значит, наши дела еще не такплохи". Поэтому о "прототипах" довлатовских историй лучше и не вспоминать. Да ине в них, честно говоря, дело. Отношение художника к людям зависит от еговглядывания в собственную душу. Если за кем-нибудь Сергей Довлатов и подглядывает, за кем-нибудьшпионит, то единственно за самим собой. Лишь прислушиваясь к себе, Довлатовнаучился замечательно слушать собеседников. А научившись, все-таки настоялна том, что за повествователем всегда грехов больше, чем за всеми остальнымидействующими лицами. Довлатовские персонажи могут быть нехороши собой, могут являть самыедурные черты характера. Могут быть лгунами, фанфаронами, бездарностями,косноязычными проповедниками... Но их душевные изъяны всегда невелики -- посравнению с пороками рассказчика. Довлатовский творец -- прежде всего неангел. Зане лишь падшим явлен "божественный глагол". Сам прозаик говорил, что его задача скромна: рассказать о том, как живут люди. На самом деле он рассказывает о том,как они не умеют жить, И в первую очередь лишен был этого навыка житьсобственной своей персоной автор. Помноженное на талант неумение жить "как все" вшестидесятые-семидесятые годы, когда Сергей Довлатов шагал по ленинградскимпроспектам и закоулкам в литературу, было равнозначно катастрофе. Судьбаобрекла его на роль диссидентствующего индивидуалиста. Заявлявший о себеталант силою вещей очередной раз загонялся в подполье. Провиденциальный смысл в этом, конечно, тоже наличествовал. "От хорошейжизни писателями не становятся", -- горько шутил Довлатов, Из просматриваемого лабиринта он, к счастью, выбрался. И выбрался --писателем. К несчастью -- по другую сторону океана. Родившись в эвакуации 3сентября 1941 года, в Уфе, Сергей Довлатов умер в эмиграции 24 августа 1990года -- в Нью-Йорке. Ленинград и Таллинн -- еще два города, без которых биографию Довлатоване написать. Особенно без Ленинграда. Его запечатленные Довлатовым черты --это эскиз портрета целого литературного поколения, питерского поколенияначала шестидесятых: "Благородство здесь так же обычно, как нездоровый цвет лица, долги ивечная самоирония... Сочетание неполноценности и превосходства делает еговесьма язвительным господином". С 1978 года -- двенадцать лет -- Довлатов жил в США, где окончательновыразил себя как прозаик. На Западе он выпустил двенадцать же книг нарусском языке. Плюс две совместные. Одну с Вагричем Бах-чаняном и НаумомСагаловским -- "Демарш энтузиастов" (1985). И вторую совместно с МарианнойВолковой -- "Не только Бродский" (1988). Стали его книги издаваться и наанглийском, и на немецком языках. При жизни переведен также на датский,шведский, финский, японский... Лауреат премии американского Пенклуба,печатался в престижнейшем американском журнале "Ньюйоркер", где до него изрусских прозаиков публиковали лишь Набокова. Самым лестным образомотзывались о Довлатове Курт Воннегут и Джозеф Хеллер, Ирвинг Хау и ВикторНекрасов, Георгий Владимов и Владимир Войнович...

Спасибо, за еще один аргумент для прочтения Довлатова;-)
PS
Копи-пост без личной оценки, всего лишь "копи".

Неправда Ваша, батенька. :-)

:-d
Вы очень лаконичны, не находите)))

Но ведь я и не Довлатов! :-d


[Сообщение изменено пользователем 01.08.2007 10:46]